Достойна звания Героя. Юная партизанка из Карачаево-Черкесии, пионерка Крымхан Мижева. Ее имя носит сегодня пионерская организация Ногайского района

ЗИНЕЕВА ЗАИДА ЗАЛИМХАНОВНА

Кандидат исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Карачаево-Черкесского ордена «Знак Почета» Института гуманитарных исследований им. Х. Х. Хапсирокова (г. Черкесск)

КРЫМХАН МИЖЕВА: САКРАЛИЗАЦИЯ ПОДВИГА И ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ (1942–2025 гг.)

Подробнее: file:///D:/%D0%A4%D0%BE%D1%82%D0%BE%202025%20%D0%B4%D0%BB%D1%8F%20%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B5%D0%B9%20%D0%BD%D0%B0%20%D1%81%D0%B0%D0%B9%D1%82%D0%B5%20%D0%9A%D0%A7%D0%A0%D0%9E%20%D0%9A%D0%9F%D0%A0%D0%A4/200%20%D0%BB%D0%B5%D1%82%20%D0%A7%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%B5%D1%81%D1%81%D0%BA%D1%83.%20%D0%92%D1%8B%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%B2%D0%BA%D0%B0%20%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%80%D1%8B%D1%85%20%D1%84%D0%BE%D1%82%D0%BE.%207.09.25/Istoricheskaya-pamyat-i-sovremennost.pdf

Историческая память о Великой Отечественной войне хранит не только имена полководцев, но и юных героев, чьи подвиги воплотили народное сопротивление. Среди них особое место занимает фигура Крымхан Мижевой (1929–1942), тринадцатилетней разведчицы Кувинско-Икон-Халкского партизанского отряда, погибшей при обороне Марухского перевала. Ее образ, трансформировавшийся в один из символов ногайского народа, демонстрирует значение механизмов культурной памяти на стыке региональной и общероссийской идентичности.

Актуальность исследования обусловлена 80-летием Победы, сохраняющимся дисбалансом между масштабом регионального почитания и уровнем федерального признания подвига, а также необходимостью осмысления современных коммеморативных практик.

Целью работы является выявление механизмов конструирования, трансляции и актуализации памяти о Крымхан Мижевой в ретроспективе 1942–2025 годов [17–32]. Это предполагает анализ архивных источников и художественных репрезентаций образа, компаративное исследование уровня признания подвига в контексте пантеона юных героев СССР/России и разработку предложений по федеральной институционализации памяти.

Источниковую базу исследования образуют как неопубликованные архивные документы, так и ключевые художественные репрезентации, закрепившие образ героини. Основу документальной фиксации подвига составляют материалы из фондов Государственного архива Карачаево-Черкесской республики (ФРГБУ ГА КЧР), в частности, Центра документации новейшей истории (ЦДНИ). К ним относятся дневник командира отряда А. Н. Кислякова, документы Карачаево-Черкесского обкома КПСС, а также свидетельства непосредственных участников событий – разведчицы А. Т. Кужевой, комиссара А. М. Абанова и Д. М. Керейтовой (наставницы Крымхан Мижевой)1 .

Параллельно с документальной основой, процесс увековечивания образа Крымхан Мижевой осуществлялся через многогранные художественные репрезентации. К ним принадлежат эпическая дилогия С. И. Капаева «Кырлув» («Журавушка») [11], вписавшая подвиг в фольклорно-мифологический код ногайской традиции; «Песня о партизанском колокольчике» (муз. Г. Орловского, сл. И. Иванютина), ставшая инструментом ритуализации памяти [14]; цикл из четырех документально-художественных пьес М. Я. Керимова («Бои в горах», «Клянемся!», «Огненные врата перевала», «Операция “Захват”»), сформировавших устойчивый нарратив, а также портрет кисти народного художника КЧР У. К.-Г. Мижева, создавшего визуальный образ. Современные коммеморативные практики исследуются на основе полевых материалов (2017–2025 гг.), включающих информацию о мемориальных восхождениях на Марухский перевал и образовательные проекты, включая деятельность детских организаций, наследующих традиции пионерских дружин имени Крымхан Мижевой.

Научная новизна работы заключается в проведении первого комплексного анализа эволюции памяти о К. Б. Мижевой, интегрирующего критику документальных источников, исследование механизмов сакрализации в различных видах искусства, изучение современных коммеморативных стратегий и компаративный анализ места ее подвига в общероссийском контексте. Этот синтетический подход позволяет реконструировать уникальные механизмы трансформации исторического события в культурный архетип через конвергенцию фольклорно-эпических кодов (символ «Кырлув» – душа-журавль), документальной аутентичности и общественно-политического запроса, ставшую устойчивым элементом ногайской и региональной идентичности Карачаево-Черкесии. Ключевым выводом компаративного анализа является выявление структурного парадокса: подвиг, объективно сопоставимый по масштабу и героизму с деяниями юных героев СССР, не получил адекватного уровня государственного признания, несмотря на достигнутую глубину сакрализации в региональной памяти.

Крымхан Баубековна Мижева родилась в 1929 году в ауле Эркен-Юрт в семье партработника Баубека Исмаиловича Мижева, занимавшего пост второго секретаря Икон-Халкского райкома ВКП(б), и Минат Дадишевны. Современники, включая брата Магомета Мижева и учительницу Анну Расуловну Кивалову, описывали ее как «шуструю, жизнерадостную, ответственную девочку-отличницу, старосту класса, обладавшую звонким голосом и любовью к пению». Именно эти качества – звонкость голоса и подвижность – обусловили ее мирное прозвище «Кырлув» (Журавушка) [32]. В 1940 году семья переехала в аул Адыге-Хабль вслед за отцом, получившим новое назначение . Этот переезд завершил мирный период ее жизни накануне трагических событий лета 1942 года на Кавказе.

Летом 1942 года, в условиях наступления вермахта (операция «Эдельвейс»), создавшего критическую угрозу прорыва к стратегическим перевалам Главного Кавказского хребта, на территории Карачаевской и Черкесской автономных областей сформировалось организованное партизанское движение. Документально подтвержден его стремительный рост: от 13 отрядов (700 человек) в июле до 17 отрядов (900 бойцов) к середине августа 1942 года. Основными задачами партизан стали разведка, диверсии и главным образом блокирование ключевых горных перевалов (Марухского и Клухорского) с целью срыва продвижения войск нацистской Германии в Закавказье. Именно в этих формированиях, ставших последним рубежом обороны, развернулась героическая и трагическая история юной разведчицы Крымхан Мижевой [4].

Когда Баубек Мижев вступил в Кувинско-Икон-Халкский партизанский отряд под командованием А. Н. Кислякова, с ним добровольно ушла и его 13-летняя дочь Крымхан. Обстоятельства ее появления в отряде ярко описаны соратницей и наставницей девочки, Дженетхан Керейтовой: «Зашла девочка в райком и спрашивает, где Мижев. Я сказала, что в командировке, а она стойко говорит: “В каком ауле?” <…> Я ему позвонила… а она сразу берет трубку, говорит с отцом: “Я поеду с тобой, матери нет, от тебя не отстану”». Этот решительный разговор по телефону 3 августа 1942 года окончательно определил ее судьбу. Трогательность момента прибытия в отряд подчеркивает Керейтова Д., описывая встречу отца и дочери в Марухе: «Крымхан встретила своего отца и заплакала». Как свидетельствует Д. М. Керейтова: «Со дня поступления в отряд до последней ночи ее смерти она находилась со мной» [5].

Став бойцом отряда, в котором были ногайцы, русские, черкесы, абазины, карачаевцы, Крымхан Мижева выполняла обязанности связной и разведчицы. Ее смелость, наблюдательность и бесстрашие, а также звонкий голос, принесший ей боевое прозвище «Партизанский колокольчик», быстро завоевали уважение товарищей. Дженетхан Керейтова рассказывает: «Девочка была выносливая, поворотливая. Она не знала, что такое лень… Скажешь: скорей надо запрягать лошадей – она быстро схватится, полусонная начинает помогать». Д. М. Керейтова подчеркивала ее участие в опасных операциях: «Несколько раз она подносила на спине патроны… взяла ящик патрон и сама подвязала к спине и подползла к передовой линии». И далее: «Возвращается оттуда и дает нам сведения, что там ранен, того немного пуля подхватила и т. д.» Особую человеческую глубину образу Крымхан придают слова, обращенные к наставнице: «Товарищ Керейтова… Вы меня примете в комсомол? В школе расскажете обо мне, что я с вами воевала против гитлеровцев за нашу Великую Родину? Она, мол, маленькая, не боялась ничего» [5].

Вершиной боевых достижений юной разведчицы стали две ключевые операции в августе 1942 года. Десятого августа, патрулируя с Асият Кужевой у Марухского перевала, Крымхан проявила исключительную смелость и тактическую инициативу. Используя фактор внезапности, они захватили двух лазутчиков элитной дивизии «Эдельвейс», замаскированных под красноармейцев [5]. Ключевым трофеем стала детальная топографическая карта с маршрутами обхода советских оборонительных рубежей в Марухском ущелье, немедленно направленная в областной штаб. Допрос пленных вскрыл планы противника [3].

Всего три дня спустя, 13 августа, Крымхан Мижева и Дженетхан Керейтова провели блестящую разведоперацию в селе Маруха, находившемся под контролем войск нацистской Германии. Они действовали под видом торговок, но их истинной целью был сбор данных о дислокации противника. Как вспоминала Д. М. Керейтова: «Ходили по улицам, продавали белье, которое взяли из больницы Адыге-Хабля. Нам не нужны были ни деньги, ни хлеб, а только узнать расположение немцев… Остановились у знакомой, где квартировали три офицера. Пока двое спали, третий предложил выпить (я отказалась). Увидев на окне топографическую карту, украла ее, передала Крымхан с приказом бежать… а сама вышла с полупьяным офицером, следовавшим за мной до окраины». На окраине, согласно плану, ждала Крымхан: «Мы платком завязали ему руки». Операция завершилась прибытием группы партизан (пять всадников), которые забрали пленного. Как документально подтверждено, «Керейтова Женя и Мижева Крымхан задержали одного немца с оружием и топографической картой». Изъятая карта и пленный офицер стали ценными трофеями отряда [6].

Разведданные, добытые в этих операциях, сыграли решающую роль в организации контрудара. Объединенные силы Зеленчукского и Кувинско-Икон-Халкского партизанских отрядов разгромили в ущелье две крупные группы вражеских парашютистов, сорвав планы противника по внезапному прорыву к стратегическим перевалам. Эти действия стали прямым исполнением приказа штаба, что подтверждается документальным свидетельством: «Вскоре из краевого штаба поступил приказ задержать продвижение немцев к перевалу… Прошло несколько дней, недалеко от места расположения высадились немецкие парашютисты, десант был атакован и разгромлен… все они в бою были уничтожены согласно приказу фашистов к перевалу не пускать» [3]. Таким образом, разведывательные успехи Крымхан Мижевой напрямую способствовали значительной тактической победе партизан.

Трагическая развязка наступила 28 августа 1942 года у Марухского ледника, где отряд А. Н. Кислякова (130 бойцов), окруженный превосходящими горно-стрелковыми частями вермахта, принял последний бой. Командир зафиксировал: «28.08 [1942 г.] в четыре часа нас окружили фашистские войска… Бой длился 4 часа. Из 130 партизан пробились 45, в том числе 15 раненых. Многие пали смертью храбрых… не пропуская фашистов к перевалу». Среди 85 погибших 25 человек составлял партийно-советский актив, включая Зуля Огузова и Закерью Еслемесова» [6].

В этом хаосе разведчица А. Т. Кужева наблюдала Крымхан: «Она… перебегала под сильным огнем… к участку, где вела бой группа ее отца… не услышала [предостерегающих криков]» [5]. Когда пуля настигла Баубека Мижева, пытавшегося подавить вражеское пулеметное гнездо, его тринадцатилетняя дочь, став свидетельницей гибели отца, предприняла осознанную атаку на огневую точку. Комиссар А. М. Абанов засвидетельствовал: «Увидев сраженного отца… с гранатой в руке бросилась на группу фашистов и была изрешечена автоматной очередью» [3].

Анализ свидетельства А. М. Абанова позволяет заключить, что Крымхан действовала не импульсивно, а целенаправленно, стремясь завершить задачу отца по уничтожению смертоносного пулемета, понимая его критическую угрозу для отряда. Ее поступок воплотил преемственность подвига и предельную жертвенность, демонстрируя недетское мужество. Гибель Крымхан Мижевой в ряду партийного актива подчеркивает масштаб трагедии и массовый героизм защитников перевала, а ее личный подвиг остается непреходящим символом мужества ногайского народа и трагического вклада детей в общую Победу [3].

Государственное признание подвига юной партизанки Крымхан Мижевой состоялось со значительным запозданием – лишь 6 мая 1965 года, спустя 23 года после ее гибели, посредством посмертного награждения медалью «За отвагу» (Указ Президиума Верховного Совета СССР). Однако символическое значение ее жертвы к этому моменту уже давно вышло далеко за пределы формального акта награждения. Сама медаль стала не столько оценкой прошлого события, сколько мощным катализатором процесса сакрализации, окончательно закрепившим вечное звучание ее короткой, но яркой жизни в культурной памяти [18; 19].

В образе этой юной партизанки кристаллизовались фундаментальные смыслы военного лихолетья: добровольная жертвенность ребенка, сознательно избравшего смертельную опасность; нерушимая преемственность поколений, трагически воплощенная в ее совместной борьбе и гибели с отцом Баубеком Мижевым; неразрывная связь защитников с родной землей, где оборона суровых Марухских перевалов осознавалась как защита неотъемлемой части великой России.

Именно эта уникальная символическая поливалентность – способность судьбы Крымхан Мижевой аккумулировать ключевые нарративы народной памяти о войне – трансформировала ее из исторической личности в культурного героя ногайского народа и всей Карачаево-Черкесии. Ее образ превратился в устойчивый мемориальный маркер, обозначающий вклад региона в общую Победу, и одновременно в важный этический ориентир. Таким образом, медаль 1965 года выступила не финальной точкой в истории памяти, а мощным импульсом для глубокой институционализации подвига. Этот импульс инициировал процесс его закрепления через многогранные художественные репрезентации в литературе, театре, музыке и живописи.

Данный процесс трансформации исторического факта в национальный символ представлял собой поэтапную сакрализацию.

Первичным и исключительно мощным актом этой сакрализации стала звуковая кристаллизация памяти – «Песня о партизанском колокольчике» (музыка г. Орловского, слова И. Иванютина, 1965) [14], созданная под непосредственным влиянием устных рассказов участников событий. Эта песня выполнила три ключевые задачи в процессе мифологизации образа Крымхан. Во-первых, она осуществила мифологизацию места: строчки «Не туманами окутан, / а легендами овеян / наш Марухский перевал» возвели конкретную локацию в ранг символа коллективного сопротивления и героизма. Во-вторых, песня сконструировала канонический образ героини, делая акценты на добровольности ее выбора («В грозный час по воле сердца»), ее воинском мастерстве и знании местности («Знала девочка все тропки») и неразрывной связи с родной землей («помнит девочку-горянку / речка-песня Маруха»). В-третьих, она развила поливалентную метафору «Колокольчика», мастерски объединяя контраст хрупкости и невероятной стойкости («тонкий голос, / звонкий голос»), мотивы прерванного детства и вечного призыва к подвигу («Ты зови нас всех на подвиг»), а также сакрализуя сам акт героической гибели через образы «праведного боя» и бессмертия («яркой звездочкой / пылает сердце пламенной Крымхан»). Упоминание отца («с Баубеком-коммунистом / храбро дочь его сражалась / за Отчизну-мать свою») дополнительно усилило важный нарратив преемственности поколений1 .

Благодаря пронзительной эмоциональной силе и мелодической простоте «Песня о партизанском колокольчике» мгновенно обрела огромное значение, став эмоциональным ядром региональной памяти о войне. Она действенно консолидировала различные этнические группы Карачаево-Черкесии вокруг общего символа героизма, превратившись в неотъемлемый ритуальный элемент коммеморативных практик – от митингов до школьных линеек. Более того, песня выступила мощным инструментом межэтнической консолидации, трансформировав имя Крымхан в общерегиональный символ детского мужества и дав импульс для дальнейших художественных интерпретаций ее образа.

Таким образом, «Песня о партизанском колокольчике» осуществила уникальное звуковое воплощение коллективной памяти. Она не просто поведала о героине, но совершила акт глубокой мифологизации места подвига, создала устойчивый канонизированный образ юной защитницы и наделила центральную метафору «Колокольчика» сакральной многозначностью. Этот емкий символ, заместивший в массовом сознании конкретную личность вечным архетипом жертвенного детства и несгибаемой воли, заложил прочный фундамент культурной традиции. На примере судьбы Крымхан Мижевой наглядно продемонстрирована способность искусства – в данном случае песни – не просто отражать, но активно формировать, удерживать и транслировать коллективные представления о значимом прошлом, обеспечив переход памяти о ее короткой жизни и героической гибели в статус непреходящего общенационального достояния.

Следующим этапом сакрализации подвига Крымхан Мижевой стало ее мифоэпическое преображение в творчестве классика ногайской литературы, народного писателя Карачаево-Черкесии Суюна Имамалиевича Капаева (1927–2007). Его диптих – документальная повесть (1971–1972) и поэма с одноименным названием «Кырлув» («Журавушка») [7] – осуществил принципиальный синтез исторического факта и фольклорно-эпических архетипов, возведя конкретный подвиг в ранг современного этнического эпоса ногайского народа.

Центральным мифопоэтическим символом произведений С. И. Капаева [33] выступил образ «Кырлув» [11], отсылающий к традиционному ногайскому представлению о душе-птице. Этот символ мастерски трансформировал физическую гибель героини в духовное бессмертие. С. И. Капаев укоренил связь Крымхан с журавлем в ее биографии через детские наблюдения за птицами и материнские песни, придав ее прижизненному прозвищу пророческий смысл. Писатель органично интегрировал историю в эпическую традицию ногайцев: образ отца, Баубека Мижева, наделен чертами эпического героя, а тонкие параллели между Крымхан и фольклорными героинями (такими как воительница Кызкая), особенно в сцене обоснования ее права ездить верхом, подчеркивают вневременность подвига.

Глубина сакрализации раскрывается через этнографическую точность в изображении традиционного уклада. Кульминационным примером служит сцена ритуального ужина чабанов: вручение Крымхан частей бараньей головы по древнему обычаю (ухо – чтобы все слышала, половина языка – чтобы мудро говорила) и символизирует связь ее будущего подвига с сохранением основ народного бытия. Таким образом, С. И. Капаев достиг синтеза документальности (реальные события, характеры, быт аула Эркен-Юрт) и эпического обобщения, используя стилистику, близкую устному творчеству, где гибель героини предстает актом рождения новой легенды.

Поэма «Кырлув», предваренная посвящением памяти героини, функционирует как лирико-эпический реквием. Образ вечного журавлиного клина над Кавказом становится метафорой непрерывной памяти, а их крик («Кырлу-у») – «перекатистым эхом», вобравшим всю палитру народной жизни и трагедии. Сцена встречи девочки с журавлями у родного дома, где она надевает «галстук маковый» (символ пионерии и жертвенности) и провожает птиц с просьбой описать над ней круг, представляет акт ритуального освящения, сакрализующий ее связь с природой. Философское осмысление отцовской скорби достигает космических масштабов: горе Баубека приравнивается к величию кавказских исполинов («Оттого сутулится Казбек / И Эльбрус за тучами седеет…») [7]. Его финальное преображение в горный ландшафт («Потеснятся Ушба и Казбек, / уступая место Баубеку») [32] утверждает статус вечного эпического стража памяти, а звук «Партизанского колокольчика» символизирует ее неугасаемость.

Таким образом, диптих С. И. Капаева закрепил память о Крымхан и Баубеке Мижевых в культурном коде ногайского народа через двойное кодирование: историческую достоверность и мифоэпическое обобщение. Писатель трансформировал конкретный подвиг во вневременную этническую легенду, создав неразрывные культурные символы (душа – Кырлув, гора – Баубек) посредством их интеграции в систему фольклорных архетипов, эпических канонов, ритуальных практик и вечный природный пантеон Кавказа. Этот синтез обеспечил героям перманентное существование в коллективной памяти как воплощение высшей жертвенности и мужества.

Институционализация памяти о подвиге юной партизанки Крымхан Мижевой достигла ключевой стадии благодаря ее систематическому воплощению в драматургии и сценических практиках Карачаево-Черкесии. Центральную роль в этом процессе сыграло творчество народного писателя КЧР Магомета Яхъяевича Киримова (1927–2012), создавшего цикл из четырех документально-художественных пьес, посвященных подвигу партизан Марухского перевала и неизменно включавших образ Крымхан Мижевой: «Бои в горах» (пятиактная драма, 1975), «Клянемся!» (сценарий/пьеса, 1975), «Огненные врата перевала» (восьмикартинная пьеса, 1975), «Операция “Захват”» (двухкартинная пьеса, 1975) [13].

Этот драматургический корпус, как подчеркивал сам автор, основан на глубоком знании реальных событий и личном общении с их участниками. Ключевой принцип М. Я. Киримова, отраженный в его воспоминаниях, заключался в строгой документальности имен и фактов: «В ней приводятся действительные факты из суровой жизни партизан, настоящие имена героев битвы за Марухский перевал», – среди которых А. Н. Кисляков, З. Агузов, З. Еслемесов, Д. Керейтова, Т. Жарко, Б. и К. Мижевы, А. Кужева, М. Шумахов и др. Состав отряда (ногайцы, русские, черкесы, абазины, карачаевцы, грек), тщательно воспроизведенный во всех пьесах цикла, служил не только отражением исторической правды, но и выступал мощной сквозной драматургической метафорой единства советского сообщества.

Подлинная сила драматургии М. Я. Киримова и ее роль в закреплении образа Крымхан раскрылись в масштабном сценическом воплощении как акта коллективной памяти. По свидетельству автора, премьера «Боев в горах» в 1975 году в школе-интернате № 1 г. Черкесска прошла с участием ветеранов отряда (А. Кислякова, Т. Жарко, Д. Керейтовой) и матери Крымхан – Минат Дадишевной Мижевой, которые «хорошо восприняли спектакль, словно встретились со своей молодостью и боевыми товарищами». Однако кульминацией ритуализации памяти стала постановка по сценарию Киримова «Клянемся!» в 1976 году. Она была осуществлена силами земляков героини из аула Эркен-Юрт и драмкружковцев СШ № 10 г. Черкесска и состоялась непосредственно на Марухском перевале – месте гибели большинства бойцов отряда, включая Крымхан. Как подчеркивал драматург, эта инициатива исходила от самих партизан.

Присутствие ветеранов и Минат Дадишевны Мижевой трансформировало постановку в мощный акт живого поминовения. Слова благодарности матери, обращенные к исполнительнице роли Крымхан Фатиме Нуралиевой – совершили глубокий акт символического отождествления, персонифицируя связь поколений и закрепляя сакральный статус образа юной героини.

Цикл пьес М. Я. Киримова, как отмечал сам автор, активно ставился «во многих населенных пунктах Карачаево-Черкесии, а также в Дагестане, Ставропольском крае и других местах», сохраняя особую актуальность по сей день. Ярким подтверждением этой непреходящей значимости стала постановка «Боев в горах» в феврале 2025 года в родной школе героини (аул Эркен-Юрт). Юные исполнители, глубоко прочувствовав трагедию землячки, продемонстрировали неожиданную эмоциональную зрелость.

Педагоги отметили исключительный воспитательный эффект: судьба Крымхан Мижевой стала для детей лично значимым примером мужества и жертвенности, позволив раскрыть их нравственный потенциал [8]. Эти произведения продолжают жить на сценах домов культуры аулов, оставаясь неотъемлемой частью мемориальной культуры региона и обеспечивая институциональное закрепление подвига через силу театра.

Параллельно с драматургическим воплощением и во многом благодаря вызванному им культурному подъему начал формироваться визуальный канон образа юной героини. Решающую роль в этом сыграл портрет Крымхан Мижевой, созданный в 1975 году Умаром Крым-Гериевичем Мижевым (1947–2021) – в то время учителем рисования в Эркен-Юртской школе, а впоследствии – народным художником КЧР и автором ее герба. Это была работа художника, посвященная образу его легендарной землячки.

Примечательно, что прообразом для создания портрета послужила Фатима Нуралиева, в то время школьница и исполнительница главной роли в ранних театральных постановках по пьесам М. Я. Киримова, посвященных Крымхан Мижевой (впоследствии ставшая учительницей Эркен-Юртской средней школы Ногайского района КЧР). Согласно сведениям, предоставленным Л. Р. Керейтовой, У. К.-Г. Мижев остановил свой выбор на Нуралиевой, поскольку, по словам матери Крымхан Мижевой, она обладала поразительным сходством с Крымхан как внешне, так и внутренне1 .

Возникший на фоне общего всплеска памяти и под непосредственным влиянием театральных постановок, этот портрет мастерски воплотил сущностный парадокс героини. Средствами героизированного реализма У. К.-Г. Мижев, передал удивительное сочетание почти детской хрупкости черт лица и несгибаемой, зрелой волевой сосредоточенности. Художник избежал одномерного трагизма: серьезное, устремленное вперед лицо и живой, глубокий взгляд, полный бесстрашия и твердой убежденности, создавали образ не жертвы, но героини, чей дух сильнее обстоятельств.

Этот конкретно-символический и вневременной образ, ставший иконографическим эталоном, был впоследствии передан в дар родной школе героини и ныне хранится в ее музее (а. Эркен-Юрт). Портрет прочно закрепился в массовом сознании Карачаево-Черкесии, придав уже глубоко укорененному (благодаря театру и песне) образу Крымхан Мижевой сакрализованное визуальное измерение. Работы У. К.-Г. Мижева, как и пьесы М. Я. Киримова, стали неотъемлемой частью мемориального ландшафта, обеспечивая многогранное – словесное и зрительное – восприятие и сохранение подвига.

Таким образом, процесс превращения исторического подвига юной партизанки Крымхан Мижевой в устойчивый, сакрализованный символ культурной памяти Карачаево-Черкесии и ногайского народа представляет собой уникальный пример поэтапной, многомерной институционализации. Начавшись с государственного признания (медаль «За отвагу», 1965 г.), этот процесс обрел подлинную силу и глубину благодаря мощному синтезу художественных репрезентаций, каждая из которых внесла свой незаменимый вклад:

1. «Партизанский колокольчик» (1965) стал звуковым ядром памяти, мифологизировав место подвига (Марухский перевал), сконструировав канонический образ героини (добровольный выбор, мастерство, связь с землей) и наделив метафору колокольчика сакральной поливалентностью (хрупкость/стойкость, прерванное детство / вечный призыв). Песня консолидировала регион и заложила основу для дальнейшей сакрализации.

2. Диптих С. И. Капаева (1972) осуществил мифоэпическое преображение, интегрировав судьбу Крымхан и ее отца Баубека в систему ногайских фольклорных архетипов и ритуалов. Символ «Кырлув» (Журавушка) трансформировал физическую гибель в духовное бессмертие, а образ отца-горы утвердил вечность памяти, создав современный этнический эпос.

3. Цикл пьес М. Я. Киримова (1975) и их сценическое воплощение, особенно сакральный ритуал постановки «Клянемся!» на Марухском перевале (1976), превратили театр в акт коллективного поминовения и живой связи поколений. Документальная строгость, интернациональная метафора и философская глубина драматургии закрепили подвиг в институциональной памяти региона через постоянное воспроизведение.

4. Иконографический эталон У. К.-Г. Мижева (1975) дал образу Крымхан Мижевой узнаваемое, вневременное визуальное измерение. Портрет, мастерски соединивший детскую хрупкость и несгибаемую волю, прочно закрепил конкретно-символический облик героини в массовом сознании.

Именно этот синтез – звуковой (песня), эпический (Капаев), перформативно-ритуальный (Киримов) и визуальный (Мижев), развивавшийся на протяжении ключевого десятилетия (1965–1976), – и обеспечил глубокое и прочное закрепление памяти о Крымхан Мижевой. Ее образ, кристаллизовавший фундаментальные смыслы войны (жертвенность, преемственность поколений, интернационализм, связь с Родиной), трансцендировал исторический факт, став вечно звучащим «Партизанским колокольчиком» в культурном коде народа – поливалентным символом героизма, единства и неугасимой памяти.

Проведенный анализ эволюции памяти о Крымхан Мижевой выявляет уникальную и высокоэффективную модель сохранения героического наследия, сформировавшуюся в культурном пространстве Карачаево-Черкесии и ногайской традиции. Путь от исторического факта сопротивления нацизму до глубоко сакрализованного культурного архетипа «Партизанского колокольчика» был пройден благодаря созданию устойчивой, многоуровневой системы коммеморации. Кристаллизация подвига в акустическом коде песни (1965), его мифоэпическое преображение в диптихе С. И. Капаева (1972) и создание визуально-перформативного канона (драматургия и театр М. Я. Киримова, иконографический портрет У. К.-Г. Мижева, 1975), достигшие кульминации в ритуализации пространства Марухского перевала (1976), заложили прочный фундамент региональной памяти.

Современные коммеморативные практики – мемориальные восхождения, музейно-педагогическая деятельность и новаторские театральные постановки – органично развивают эту систему. Так, по инициативе Муратхан Михайлович (один из лидеров коммунистов КЧР), сложилась традиция ежегодных восхождений представителей власти Ногайского района со школьниками к месту гибели героев в Марухском ущелье, включающих субботники и траурные митинги у братской могилы.

Институциональная преемственность реализуется через пионерские дружины: в с. Адиль-Халк действует пионерская дружина имени Крымхан Мижевой, а в ее родном ауле Эркен-Юрт аналогичная организация существовала до 2014 года. Эта модель, основанная на синергии локальных культурных кодов, обеспечивает пространственное, институциональное и символическое воспроизводство памяти, демонстрируя исключительную жизнеспособность в сохранении героического наследия, центром которого неизменно остается образ юной героини.

Заключение

Проведенное исследование убедительно демонстрирует исторически обусловленный парадокс: подвиг 13-летней Крымхан Мижевой на Марухском перевале в августе 1942 года, документально подтвержденный архивными источниками (ФРГБУ «Государственный архив Карачаево-Черкесской Республики. Центр документации новейшей истории») и свидетельствами участников событий, объективно соответствует высшим критериям звания Героя России.

Ее ключевые деяния – захват вражеских лазутчиков со стратегическими картами (10.08.1942), задержание офицера противника в ходе разведоперации (13.08.1942), непосредственный вклад в срыв операции дивизии «Эдельвейс» и самопожертвование при попытке уничтожить пулеметное гнездо после гибели отца (28.08.1942) – не только сопоставимы с подвигами признанных Героев СССР (Л. Голиков, З. Портнова), но и превосходят их по степени личного мужества в столь юном возрасте.

Ограниченность первоначального признания подвига (медаль «За отвагу», 1965 г.) обусловлена исключительно периферийностью театра военных действий и запоздалой мемориализацией в советский период, но никоим образом не умаляет сути совершенного. Инициатива о посмертном присвоении Крымхан Мижевой звания Героя Российской Федерации базируется на взаимодополняющих основаниях.

Во-первых, это историко-документальная основа, опирающаяся на неопровержимые свидетельства из дневника командира отряда А. Н. Кислякова и рапортов комиссара А. М. Абанова.

Во-вторых, правовое обоснование, подтверждающее полное соответствие критериям исключительного героизма согласно Положению о звании Героя РФ, что подкреплено прецедентами награждения несовершеннолетних.

В-третьих, культурно-антропологический аспект, отражающий глубину сакрализации образа героини в культурном коде народов Карачаево-Черкесии.

Наконец, политико-стратегическая значимость инициативы и способствующая укреплению единства многонационального российского народа через признание общего вклада в Победу.

Присвоение высшего государственного звания Крымхан Мижевой станет актом восстановления исторической справедливости, логическим завершением ее народной канонизации как «Партизанского колокольчика» и интеграции в общероссийский пантеон славы. Это утвердит непреходящую ценность подвига семьи Мижевых – символа жертвенности и несгибаемой воли защитников Отечества – и выполнит моральный долг государства перед памятью юной героини.

В условиях формирования единого исторического нарратива о Великой Отечественной войне данное решение предстает не только правовым императивом, но и стратегической необходимостью для консолидации общества на основе незыблемых ценностей мужества и патриотизма.